свинцовое время

персональная выставка Валдимира Копейкина в галерее Jessica. Центральным мотивом выставки становится психофизиологическое состояние удара, тренировки и сопротивления. Боксёрская груша — предмет, предназначенный для разрядки, повторения и телесной дисциплины, — превращается у Копейкина в неподатливое, токсичное и почти абсурдное тело. Её невозможно использовать по назначению без риска для самого себя.

кураторский текст 

что делает текст куратора? 

обычно текст куратора должен что-то объяснить. Рассказать, что здесь происходит. Что придумал художник. Что из этого вышло. Текст сопровождает произведения и как будто подтверждает право на их существование. Как будто без этого текста этой ценности и важности в произведение художника и нет совсем. 

забавно, что сама необходимость такого объяснения давно стала приметой времени. Ещё относительно недавно художники просто занимались своими делом (если вообще возможно хоть как-то определить, в чем заключается их дело). Сегодня даже самая простая художественная практика почти неизбежно описывается через язык исследования. Художник не просто создает картину или объект, а «обращается к проблеме изображения». Не просто работает с фотографией, а «исследует механизмы памяти и визуальной репрезентации». Не просто создает милые картинки, а «выявляет напряжение между личным и коллективным опытом».

этот язык не обязательно лжив. Порой он действительно помогает увидеть в работе то, что не считывается сразу. Но зачастую он производит дистанцию между зрителем и произведением. Прежде чем смотреть, нас уже приглашают понимать; прежде чем чувствовать, нас просят интерпретировать. Произведение оказывается не только тем, что можно увидеть, но и тем, что должно быть переведено в систему значений.

от кураторского текста ждут не только объяснения, но и оценки. Он должен указать, что в практике художника важно, что в ней ново, что делает её значимой. В этом смысле кураторский текст становится инструментом символической легитимации. Он присваивает работе вес, помещает её в контекст, наделяет её словарём, а иногда — заранее формирует способ её восприятия.

но зачем нужна эта оценка? Только ли для того, чтобы зрителю было легче ориентироваться? Или для того, чтобы затем галереи, ярмарки, коллекционеры и дилеры могли перевести символическую ценность в экономическую? Искусство, прежде чем стать объектом рынка, должно быть названо, объяснено, встроено в дискурс. Сначала появляется значение, затем — стоимость. Сначала текст утверждает, что перед нами не просто набор образов и материалов, а художественное высказывание; затем это высказывание может быть каталогизировано, показано, продано.

я бы хотел, чтобы этот  текст не предлагал никакой интерпретации и пояснения. Я бы хотел, чтобы этот текст обратил ваше внимание на саму привычку желать объяснения и интерпретации. На то, как произведение оказывается окружено языком, который одновременно помогает ему быть увиденным и мешает ему оставаться собой. Как объяснение становится частью экспозиции, а оценка — частью художественного производства. Как вокруг искусства возникает система слов, без которой оно сегодня почти не может существовать публично.

«Вместо герменевтики нам нужна эротика искусства» (Сьюзен Сонтаг).